Развитие юриспруденции в средневековье

Реферат

О правовых принципах в средневековой юриспруденции

Расхожие суждения о том, что средневековая политико-правовая мысль была глубоко теологичной, что правовое знание было служанкой теологии и, следовательно, не имеет никакой теоретической и практической ценности для современности, являются «наследственными» заблуждениями эпохи Возрождения и Нового времени. Многие современные авторы изменили свою точку зрения на этот счет и считают, что средние века были важным формообразующим периодом в развитии политического устройства европейского сообщества1 и что именно в период средневекового «правового ренессанса» XII—XIII вв. были сформулированы правовые понятия, которые до сих пор используются в политико-правовом знании, а сама теология подсказала средневековым мыслителям идею универсального правопорядка.

Более того, О. Марквард справедливо отмечает, что «уже средневековье было новым временем до эпохи Нового времени»2 в том смысле, что христианская теология была определенным способом преодоления гнозиса — учения об эсхатологическом уничтожении мира Богом в силу его (мира) изначальной греховности. В задачу христианских богословов, как и в последующее время просветителей, входило оправдание (обоснование) «необходимой меры зла» в мире. Но если, как справедливо считает О. Марквард, средневековая теология оказалась неудавшейся попыткой создания различных теорий поддержания (сохранения) мира «посредством теологии творения, то есть теории внешнего поддержания мира», то Новое время изменило тактику и оправдывало «необходимую меру зла» в мире «различными теориями самосохранения»,3 т. е. посредством стратегии самоутверждения человека.

Существенную роль в становлении нового правопонимания в средние века сыграло христианское положение об актуализации «двух правопорядков» — «града Божьего» и «града земного». Индивид существует в двух измерениях — в сфере метафизически должного и в сфере человеческих относительных предписаний.

В отличие от античного правопонимания, которое также определяло двойственный характер человеческого бытия и размещало индивида в публичный и частный правопорядки, которые, в свою очередь, различались по степени участия индивида в «общем для всех деле», средневековая политико-правовая мысль публичную и частную сферы стала именовать одним термином — человеческое право («град земной»), а человеческий правопорядок не принимался как самодостаточный. Христианское учение размещает индивида «внутри» и «вовне» всякого человеческого правопорядка, и если индивид как подданный обязан подчиняться предписаниям своего суверена, то как христианин он не может быть до конца определен нормами позитивного права. Для античных мыслителей публичный и частный правопорядки исчерпывали возможности человека; полис был тем местом, где актуализировались все потенции индивида, и цивилизованный грек отличался от варвара именно тем, что в отличие от последнего жил в полисе и осознавал различия между публичной и частной сферами. Для христианских мыслителей «град земной» — это еще не все, чем может жить человек: его природа не только физическая, но и сверхфизическая. Поэтому для оправдания «града земного» необходимы были более широкие основания, источником которых могла бы стать только метафизика — «град Божий». Поэтому, если в античности как первый, так и второй правопорядки раскрывали свою сущность в сфере человеческого знания, а само знание воспринималось как частное мнение лица, которое можно подвергнуть критике и опровергнуть, «град Божий» в средние века требовал акта веры в существование вечных и неизменных нормативных истин.

22 стр., 10510 слов

Языковая картина мира

... по поводу содержания самого понятия «языковая картина мира», на наш взгляд, уже пришло. Позиция М. Хайдеггера По Хайдеггеру, в выражении «картина мира» мир ... Настоятельная потребность в выдвижении понятия "картина мира" в различных сферах человече- ской деятельности возникает обычно в ... результатом всей духовной активности чело- века [Рассел 1997: 143]. Картина мира предстает при такой трактовке как ...

Бенитес Карпинтеро считает, что средневековое разделение права на «божественное» и «человеческое» восходит к римской юридической традиции разделения на jus и lex. Jus — высшая справедливость, находящаяся в гармонии с устройством мироздания в целом, и lex — совокупность конкретных правовых норм.4 В какой-то степени данное суждение справедливо, но следует учесть, что в римской юридической традиции отсутствовал такой авторитетный «правовой» текст, как Библия в средние века. Любой текст о jus в римской юриспруденции — текст разума человека, текст только с человеческим масштабом, и его возможно опровергнуть в силу относительности человеческого знания. Текст Библии опровергнуть невозможно, поскольку это откровение и его можно либо принять в акте мистической веры,5 либо «приспособить» усилиями разума к предельным возможностям человека.

Можно согласиться с мнением Г. Шримпфора, что латинский Запад вначале выражал вероучение образным языком и основывался на мистическом акте веры, но затем теологи стали считать, что христианское вероучение может быть выражено и языком науки, и с XI в. основополагающим импульсом теологии стало стремление к научности каждого высказывания: каждое высказывание должно быть однозначным, полным и находиться в систематической связи с другими высказываниями: «…теологию… хотели сделать наукой».6 Таким образом, текст Библии не опровергался, а обрабатывался в целях полного уяснения слова Божьего.

Право толкования библейских текстов и, следовательно, разъяснения точного смысла «слова Божьего» узурпировала католическая церковь, но это вовсе не означало, что церковь претендовала на полное господство в «двух градах». «Град земной», где действуют человеческие законы, обладал относительной независимостью, поскольку в силу христианского учения о сотворении человека, подобного Богу, предоставлял право индивиду самостоятельно ориентироваться в проблемах добра и зла. Человек свободен в выборе между добром и злом, и любое человеческое предписание не может изначально оцениваться как неугодное Богу. Зло в мире необходимо для того, чтобы человек в акте выбора между добром и злом совершенствовался. Католическая церковь ясно осознавала ограниченность своей юрисдикции в делах земных, как и ограниченность светской жизни по отношению к вечным нормативным истинам.

4 стр., 1842 слов

Прецедентные тексты

... в себе культурные, исторические, этнические и научные знания о мире. Именно поэтому представляется интересным рассмотреть прецедентные тексты (далее именуемые ПТ) в статьях Дмитрия Быкова как ... тому же инициаторами более свободного обращения с языком выступают сейчас достаточно грамотные люди - журналисты. Подобное "раскрепощение языка" В.Г. Костомаров называет "варваризацией" или "вандализацией" ...

С VIII в. в Западной Европе получил распространение обряд помазания королей, суть которого заключалась в том, что церковь принимала данное лицо в свое лоно, но это не означало, что церковь обрядом помазания наделяла короля правом на власть или тем более «наполняла нового царя магической мощью»,7 церковь брала ответственность за действия царя, отвечая за него на Божьем суде. Церковь помазанием выдавала полис (франц. polls — страхование) новому царю, страховку в оправданности его будущих действий. Таким образом, церковь не претендовала на то, что она является единственным источником власти в этом мире. Король — такое же полномочное лицо на власть, как и церковь, только из юрисдикции королевской власти должно быть изъято право на решение вопросов, связанных с определением предельных нравственных ситуаций.

На этом основании средневековая правовая мысль разрабатывала идею ограниченной юрисдикции. Именно средневековая юриспруденция впервые сформулировала понятие ограниченной юрисдикции и связала ее с проблемой разграничения церковной и светской власти.

Впервые в истории политико-правовой мысли сложилось представление, что в границах одной территории могут существовать две независимые друг от друга юридические инстанции, каждая из которых обладает правом на издание предписаний (законов).

Поэтому ключевым вопросом того времени было примирение двух независимых политий — церковной и светской. Борьба между папой Римским и императором Римской империи за инвеституру (лат. invenstire — облачать, право наделения феодальным саном и введение в должность епископа или аббата) привела в результате к компромиссу, который по своей форме соответствовал договору. Так, по Вормсскому конкордату 1122 г. император гарантировал, что епископы и аббаты будут свободно избираться только лишь церковью, и отказался о «заботе душ человеческих». В то же время папа Римский перестал вмешиваться в процедуру присвоения императором феодальных регалий, т. е. феодального права на собственность, правосудие и светское управление. Подобного рода соглашение было возможно только при условии одинаковых легитимационных оснований церковной и светской властей, иными словами, тогда, когда «римская церковь основана одним только Господом» и «король есть король не через узурпацию, а святым соизволением Божьим». Таким образом, спор о том, кто решает за всех — папа Римский или император, завершился в конце концов примирением сторон, компромиссом: ни тот и ни другой.

Гарольд Берман отмечает, что «папская революция была первым движением в истории Запада, которое охватило несколько поколений и носило программный характер».8. Действительно, партии папы потребовалось целое поколение (1050—1075), чтобы объявить свою программу реальностью, а затем еще 47 лет борьбы, чтобы достичь соглашения с императором по вопросу права инвеституры и уже после этого, значительно позже, решить вопрос уголовной и гражданской юрисдикции церкви и светской власти. Программа папской партии привела к ряду последствий в формировании корпуса правового знания средних веков. Во-первых, нужды существования и соревнования двух централизованных политий, которые обладают правом на предписания и интересы которых зачастую не совпадают, потребовали формулирования правовых принципов как наиболее общих и обладающих высшей юридической силой норм и, по сути, были бы автономны от содержания конкретных дел, иными словами, чтобы вынести справедливое решение в споре между двумя политиями, необходимо сформулировать общие для всех юридические максимы. Во-вторых, идея ограниченной юрисдикции привела к мысли о необходимости систематизации юридических норм.

9 стр., 4299 слов

Правовые отношения в сфере права собственности

... тема приобретает в настоящее время особую актуальность. Раскрытие правовых отношений в сфере права собственности может иметь практическое применение в законодательстве Российской Федерации. Целью ... миллиардами долларов (например, в нефтегазовой сфере), подобные нормы не лишены оснований. Важными объектами права частной собственности в настоящее время являются такие объекты недвижимости, как ...

В отличие от римской юриспруденции, которая была наукой, обобщающей юридическую практику, средневековая наука стремилась к формулированию правовых принципов. Римский юрист Павел писал: «Норма — это нечто, кратко излагающее суть дела… Посредством норм передается краткое содержание дела… и если оно неточно, то теряет свою полезность».9 Согласно Дигестам Юстиниана «когда предложение имеет два значения, следует принять то, которое лучше приспособлено к данному делу» (D 50. 17. 67).

Другими словами, нормы не следует рассматривать вне контекста содержания дел, которые они суммируют. Поэтому ни один римский юрист не относился к юридическим нормам как к отвлеченным принципам. Римское право хоть и составляло сложную систему норм, однако они существовали не как интеллектуальные образования, а скорее как красочная мозаика практических решений конкретных юридических вопросов.

Дело заключалось в том, что римская правовая мысль не имела в своем арсенале «священные тексты» (Библию), тогда как средневековая правовая мысль столкнулась с проблемой толкования библейского текста. Библия демонстрировала несколько иной подход в формулировании социальных норм. Библейские нормы были предельно обобщенными (нравственными сентенциями): «не убий», «не укради», «не противодействуй злу насилием», «браки заключаются на небесах, следовательно, нерасторжимы». Подобного рода нормы в форме предельных нравственных сентенций вряд ли могли непосредственно разрешить юридические казусы.

Другое дело, когда формулируется строго определенная норма. Для примера можно привести формулу римского права: Quod quisque juris in alteram statuerit, ut ipse eodem jure utatur (Какие правовые положения кто-либо устанавливает в отношении другого, такие же положения могут быть применены и в отношении него самого).

На первый взгляд может показаться, что данная формула отражает общий правовой принцип: «Не делай в отношении другого того, чего не желал бы в отношении самого себя», но на самом деле речь в Дигестах Юстиниана идет об обязанности магистрата или должностного лица, облеченного властью, принимать то же правовое положение по требованию ответчика, если это положение уже было применено по иску его противника. «Если кто-либо, — пишется в Дигестах, — достигнет того, что (в его пользу) будет установлено какое-либо новое правовое положение магистратом или лицом, занимающим должность, облеченную властью, то это же правовое положение будет применено против него, когда впоследствии его противник предъявит требование» (D. 2. 2. 1).

3 стр., 1376 слов

Дипломная работа нормы права

... при которых применяется норма; круг участников, регулируемых этой нормой отношений; взаимные права и обязанности; санкции за невыполнение обязанностей. В-четвертых, норма права — абстрактная модель ... целом) как возможных (или реальных) участников конкретного вида общественного отношения. Норма права обычно не указывает персонифицированных исполнителей содержащегося в ней предписания. ...

Данная норма рассчитана на строго определенный круг случаев, обладает достаточной конкретностью и в силу ее определенности не вызывает сложности при применении. Или титул De officio eius, cui mandata est jurisdictio (О должности того, кому поручено осуществлять юрисдикцию) запрещает передавать другому лицу право на осуществление действий в области управления, если такое право предоставлено «законом, или сенатконсультом, или конституцией принцепсов» (D. 1. 21.1).

Но и эта формула не является предельно обобщенной нормой права (принципом), поскольку относится только к сфере публичного права, т. е. к должностным лицам. Следовательно, римское право в данной части не формулирует общий принцип: «Никто не имеет права передавать больше прав, нежели сам обладает». Таким образом, римская юриспруденция обладала казуистическим характером, и если ее правовые нормы имели обобщенную форму, то степень обобщения ограничивалась категориями субъектов правоотношений: «Права устанавливаются не для отдельных лиц, а общим образом» (D. 1. 3. 8).

Сложности при использовании казуистических норм могли возникать в случае, если существовали две разные нормы в отношении одной категории случаев и если юридическая практика шагнула «вперед», а в отношении новых случаев не была сформулирована новая норма, т. е. юридическая наука шла за практикой.

Казуистический характер норм достаточно точно определяет необходимое поведение для конкретных субъектов правоотношения, не вызывая больших сложностей при ее применении, но что делать, когда норма имеет такой минимум содержания, что возможно различное толкование в силу ее неопределенности (абстрактности)? При применении на практике предельно обобщенной нормы, такой, например, как «арендатор обязан возместить ущерб собственнику в случае утраты или повреждения арендованного имущества», возможны различные решения в каждой из конкретных ситуаций (от обязанности возмещения ущерба до освобождения от ответственности), поскольку норма не определяет конкретного содержания дела.

Именно с такой ситуацией столкнулись средневековые юристы, когда необходимо было применять на практике библейские нравственные сентенции и в правоприменительной практике возможны были их противоположные толкования. Дело осложнялось еще и тем, что как «священные тексты» Библии, так и авторитетные тексты отцов церкви содержали противоположные суждения в отношении одних и тех же случаев.

Поэтому возникла потребность создания метода правового анализа и синтеза, который, с одной стороны, создавал бы отвлеченные и вечные правовые принципы вне контекста юридической практики, а с другой — на их основе «примирял бы противоположные суждения».